В своей новой работе Дмитрий Сироткин обращается к приемам, хорошо известным в истории современного искусства. Это апроприация, в данном случае образа «Скорчившегося мальчика» Микеланджело Буанарроти, его репликация и тиражирование.

Благодаря архетипичности этих приемов мы имеем сразу множество содержательных параллелей, отсылающих в основных своих нарративах к образу человека, к размышлению об индивидуальности в толпе. Вспоминается и знаменитая Терракотовая армия, и современные работы, такие как скульптурные инсталляции Гриши Брускина, составленные из множества небольших фигур, и семечки Ай Вэй Вэя, сделанные вручную и устилающие огромные индустриальные цеха, и фильмы Фрица Ланга, и многое другое.

Интересно видеть, как Дмитрий Сироткин, обращаясь к жанру инсталляции, развивает собственный миф, эффектно используя ставший уже классическим формат подачи. Он соединяет безусловный шедевр Микеланджело — образ, узнаваемый во всём мире, с приемом, не только задействующим символический капитал произведения, но и усиливающим его.

Перенося работу ренессансного мастера в поле современного искусства, художник актуализирует ее, а преумножая форму, высвечивает нужный ему в данный момент акцент, формулируя таким образом собственное высказывание.

«Когда мы видим человека, скорчившегося от «боли», угнетенного, подавленного, мы вспыхиваем желанием помочь, мы сострадаем. Когда мы видим сто таких человек, мы принимаем их «боль», позу, мы становимся единым бессильным целым.

На самом деле пластический образ, созданный Микеланджело, настолько выразителен, что не нуждается в сюжетном осмыслении. Главное уже сказано. И это главное состоит в том, что не столько физическая, сколько моральная сила сломила молодого атлета. Он здоров, полон энергии и крепок физически, но дух его сломлен. Особенно это видно при обозрении «Скорчившегося мальчика» с боковых точек зрения, которые, очевидно, и самим мастером рассматривались как основные. Поникшие плечи юноши, его лицо, почти уткнувшееся в колени, вся его нахохлившаяся фигура производят трагическое впечатление. Так сидит пленник в колодках, потерявший всякую надежду и отчаявшийся.

Инсталляция представляет сюжет, о котором, казалось бы, все уже сказано. Но в многократно размноженном бытии привычная форма обретает новое содержание, язык жеста открывает возможность посмотреть дальше, за границы узнаваемого, но обычно считываемого «на ходу», силуэта».