Выбор профессии.

По образованию я станочник — наладчик станков и промышленных роботов. Ещё в школе получил специальность столяра-модельщика. Потом учился в 38-м ПТУ на Каменноостровском проспекте у совершенно замечательного мастера производственного обучения — Юрия Дмитриевича Городкова. Он — заслуженный мастер профтехобразования РСФСР, эксперт ООН, работал на Ближнем Востоке, в Ираке, готовил профессиональные кадры. Очень интересный был человек.

После армии я вернулся доучиваться, но это уже был 1991 год. С промышленностью всё становилось довольно грустно. Я должен был по распределению идти работать на ЛОМО, но сама система распределения уже практически умирала.

И тут знакомые ребята предложили: «Давай к нам в Музей артиллерии».

Я ещё училище не успел закончить, диплом не получил, а меня уже оформили в музей. Пришёл туда просто как человек, который умеет работать с деревом и металлом. Специфику реставрационной мастерской осваивал постепенно.

В какой-то момент ко мне частным образом обратился человек по поводу мебельного металла — фурнитуры. Я начал потихоньку разбираться. Оказалось, что потребность существует постоянно. Рынок небольшой, но устойчивый. Постепенно сложилась специализация.

Есть предмет мебели — совершенно неважно, очень дорогой или какой-то обычный бытовой, но ценный для владельца. А у него утрачен ключ, сломан замок, выношена петля — в таих случаях обращались ко мне.

Сначала в основном дилеры по антиквариату и краснодеревщики. Потом, поскольку в этой среде все друг друга знают, начали появляться уже государственные объекты, реставрационные проекты. Я прошёл профильное обучение, получил квалификацию реставратора. И вот так работаю все эти годы.

Старый металл интереснее современного.

Старый металл интереснее современного и как правило более ремонтопригоднен. В старых замках детали массивные — сталь, железо, бронза. Если что-то износилось, есть возможность подклепать, подпаять, восстановить посадку, что-то немного изменить. Грубо говоря, есть «мясо», с которым можно работать.

А современная фурнитура часто устроена совершенно иначе. Детали либо слишком тонкие, либо сделаны из литых сплавов — силумина, ЦАМ, цинковых сплавов. Пока механизм работает — всё прекрасно. Но если ломается какая-нибудь сложная литая деталь, нормально её не спаять, а вручную повторить невероятно трудно.

И получается парадоксальная вещь: иногда предмет XIX века ремонтировать проще, чем современный.

Специфика профессии в том, что задачи политехнические.

Специфика профессии в том, что задачи политехнические. Нужно классическое слесарное дело, токарка, фрезеровка. Пришлось осваивать ювелирную пайку, пайку серебром, другими твёрдыми припоями. Декоративную обработку. Химию, потому что подготовка металла при реставрации очень часто связана с химической обработкой.

Технологий довольно много. И тут возникает интересная проблема. Человек обычно приходит из какой-то одной профессии и начинает все задачи решать с позиции этой профессии. А технология диктует внешность конечного продукта.

Токарю дашь что-нибудь сделать — он будет по возможности всё делать на токарном станке. Я несколько раз обращался к заводчанам с просбой повторить исторический образец. Технически деталь делают хорошо, но видно: это сделал современный человек современным способом. И приходится потом дорабатывать, чтобы деталь соответствовала оригинальному предмету.

У меня нет предвзятости к современному инструменту. Если лазер позволяет при большом заказе нарезать двадцать одинаковых заготовок — почему нет? Но потом эти заготовки всё равно надо будет собрать, обработать, подогнать. И в какой-то момент современная технология должна перестать быть видна.

Это, пожалуй, главное.

Можно сделать предмет технически очень правильно — и он будет выглядеть совершенно чужим.

У нас есть такое рабочее слово — «зафуфлить». То есть сделать так, чтобы новодельность не лезла в глаза. Но тут возникает уже реставрационная проблема.

По классике реставрации новое вмешательство, наоборот, не должно обманывать человека. Исследователь должен понимать, где историческая часть, а где позднее дополнение. Это важный принцип.

Но в реальной жизни все сложнее, многограннее. Как правило, особенно с фурнитурой, я решаю задачу не только историческую, но ещё и утилитарную. Замок должен работать.

Я не могу сказать заказчику: «Вы понимаете, он старинный, поэтому плохо закрывается. Так и должно быть».

Мне скажут: «Хорошо. А дверь закроется? Ларец откроется?»

Если нет — задача не решена.

Постоянно балансируешь: сколько сохранить, что можно восстановить, что приходится воссоздавать и каким образом сделать так, чтобы механизм снова работал.

В Китайском дворце мне как-то в группе старых замков попался один, который я сначала воспринял как исторический. Очень старательно сделанная вещь. Потом начал с ним работать и понимаю: механизм фактически нерабочий. Детали устроены так, что нормально двигаться не могут.

Стал смотреть внимательнее — и понял, что это позднее воссоздание.

Причём делал явно хороший мастер. Очень аккуратный. Внешне всё сделал замечательно. Просто он никогда в жизни замками не занимался. Он не понимал, как замок работает. Получилась практически идеальная имитация механизма.

И мне было особенно обидно, потому что этот замок оказался последним в группе. Я думал: сейчас быстренько приведу его в порядок — и всё отдаём.

Пришлось звонить и говорить: нет, здесь пауза. Его надо полностью разбирать и практически начинать заново.

Замок, как дом строится. Сначала корпус, — некий фундамент. Потом появляются основные посадочные точки. И уже вокруг них выстраивается работа всех движущихся деталей. Не всегда можно нарисовать чертёж и сказать: вот теперь изготовим по нему механизм. Иногда да. Но чаще всё устройство понимаешь только в процессе.

Несмотря на опыт, накопленный десятилетиями, технологии старых мастеров всё ещё удивляют.

Есть средневековые замки — сложные паяные конструкции, секреты. Я понимаю принцип: для чего эта деталь, как она должна работать. А вот как человек это реально изготовил тогда — иногда не понимаю. И хотя всю жизнь работаю с металлом, но до сих пор встречаются предметы, за которые не возьмусь.

Это, кстати, очень отрезвляет.

Кажется: ну сколько можно смотреть на эти замки? Наверное, уже всё видел. И вдруг встречаешь какой-нибудь механизм — и понимаешь, что нет. Именно поэтому очень важна насмотренность.

Особенно интересно в историческом металле, то, что он несёт в себе следы обработки. Когда много лет этим занимаешься, начинаешь видеть, как сделана деталь, как её обрабатывали, какая пружина, какой крепёж, как мастер работал напильником, как паял. Ты как будто знакомишься с человеком, который когда-то создал этот предмет.

Вообще информации катастрофически мало. Поневоле начинаешь систематизировать увиденные предметы, по конфигурации деталей, и специфике технологии. Делаешь предположения. Кто это делал? Где находилась мастерская? Можно ли по устройству механизма связать разные объекты?

Одну и ту же функцию можно реализовать совершенно по-разному. Ригель, собачку, пружину, стойки можно сделать десятками способов. И когда определённое сочетание повторяется, это уже редко бывает случайностью.

Например, я много лет работал с реставрацией Китайского дворца в Ораниенбауме. Там очень характерные замки — стальные механизмы, богатые орнаментированные корпуса, золочение. И совершенно определенная внутренняя конструкция.

А потом мне попался замок из Домика Петра I. Внешне — жестяная коробка, всё чёрное, максимально непарадная вещь. Открываю — и внутреннее устройство просто вопиёт: это та же производственная традиция. Потом похожую конструкцию увидел в Останкино.

Для человека со стороны там просто железки. А для меня это буквально, как колокол прозвонил.

Коллекция.

Коллекцией я это не называю. Какого-то целенаправленного собирательства никогда не было. Просто если работаешь десятилетиями, какие-то вещи всё равно остаются. Что-то связано с объектами, что-то само по себе необычное. Плюс для работы нужен банк старых замков и ключей.

Замок приходит, какие-то детали из него могут послужить образцом, а иногда что-то можно непосредственно использовать для другой работы. Поэтому они постепенно накапливаются. Я их сортирую. Отдельно накладные, отдельно врезные. По назначению. По размерам.

У врезного замка, например, одна из базовых характеристик — бэксет: расстояние от передней планки до центра вращения ключа. Соответственно, лежат группы: 45 миллиметров, 46, 47, 48, 50. Для неспециалиста все эти замки выглядят примерно одинаково. А для работы разница принципиальная.

И я всё время себя ругаю, что слишком мало фиксировал. Через меня с середины девяностых прошло чудовищное количество фурнитуры. Десятки тысяч замков, огромное количество ключей. Клейма попадались прекрасные.

Что-то фотографировал сначала на плёнку, потом на цифровой фотоаппарат, сейчас на планшет. Но огромная масса информации утрачена безвозвратно. А если бы хотя бы фотографировалось всё подряд — даже сначала без точной атрибуции, — уже возникла бы статистика. Откуда замок, с какого предмета, с какого объекта, какое клеймо, какая внутренняя конструкция. Через большой массив начинают проявляться связи.

Мастерская.

Я живу за городом и работаю на дому. Дом в значительной степени и строился ради возможности сделать мастерскую. Сначала это было пустое помещение. Потом оно постепенно заполнилось оборудованием.

Когда мне было лет тридцать, у меня были, конечно, фантазии. Вот здесь я буду как Микеланджело работать с бронзой. Здесь буду делать шкатулки из красивого дерева. До сих пор лежат нетронутыми красное дерево, дуб, карельская берёза.

Был универсальный деревообрабатывающий станок. Но довольно быстро выяснилось, что достаточно десять минут на нём поработать — и вся слесарная мастерская покрывается древесной пылью. А здесь металл. Искры, горелка, сварка. То есть это не просто неудобно, а довольно опасно.

Постепенно начинаешь понимать, что невозможно заниматься всем сразу.

То же самое с оборудованием. В своё время я заказывал на Балтийском заводе вальцы собственной конструкции — очень хорошие, универсальные. Они позволяют использовать разную оснастку. А теперь стоят годами практически без работы.

Раньше думал: когда-нибудь всё это понадобится. Сейчас уже понимаю, что, наверное, не понадобится. И в мастерской вообще каждый сантиметр важен.

Я не сторонник творческого беспорядка. Когда всё чисто и лежит на своих местах — легко работать. А когда ты находишься в лабиринте из оборудования и материалов, любое действие начинается с того, что сначала надо что-нибудь куда-нибудь переставить. Еще не начал работать, уже устал.

Поэтому с годами номенклатура всё сужается. Замки и ключи — это моё стержневое направление. С этого начинал. К этому, в общем-то, и прихожу.

Металлисты вообще индивидуалисты.

Столяры так или иначе обычно работают коллективом. А здесь рынок очень маленький, и человек чаще работает сам.

Мне предлагали: давай организуем мастерскую, наймём людей, будем брать больше заказов.

Организовать можно всё. Но структура начинает пожирать ресурсы. Людям надо платить, помещение содержать, заказы искать. Нельзя сказать сотруднику: сейчас у меня месяц пауза, ты займись чем-нибудь.

А рынок слишком узкий. Поэтому для меня работа своими руками оказалась гораздо более удобна. При этом профессиональная среда очень тесная. Все друг друга знают. Антикварщики, краснодеревщики, реставраторы, металлисты.

Надо сказать, народ у нас любит конфликтовать. Есть люди, которые когда-то между собой поссорились и теперь годами принципиально не разговаривают. Я стараюсь общаться со всеми. Мне это проще. И к заказчикам тоже отношусь довольно спокойно.

Есть мастера, которые говорят: «Я так не работаю». Потом заказчик получает вещь и говорит: «Вы сделали совсем не то, что я хотел». А мастер отвечает: «Он дурак, ничего не понимает».

Ну как так?

Человек платит деньги. Если он хочет определённый результат и технически это возможно — в чём проблема?

Если это невозможно или повредит предмету — тогда надо объяснить. А просто решить, что ты лучше знаешь, чего человек должен хотеть, мне кажется странным.

Масштаб меняется. Сам принцип — не очень.

Когда входишь в большой реставрационный проект, меняется только масштаб. Например, на Консерватории Арткорпус взял на себя реставрацию мебели. Был организован отдельный участок, довольно большой объём.

Соответственно, возникла задача для меня: изготовление утраченных ключей, реставрация замков, частичное воссоздание утраченных металических декоративных деталей.

Параллельно реставрировали музыкальные инструменты. Там тоже были потеряны какие-то металлические элементы — шпильки, тяги. Не те детали, которые непосредственно производят звук, а скорее служебные.

Для меня это была в общем-то рядовая работа, но объём был приличный.

Я очень тщательно всё фотографировал. В том числе из прагматичных соображений: чтобы потом через несколько лет никто не пришёл и не спросил — а что именно вы делали и за что получили деньги?

Вообще на больших объектах я нахожусь где-то очень далеко внизу подрядной цепочки. Суб-суб-субподрядчик. И меня это совершенно не смущает.

Есть предмет. Есть конкретная деталь. Она должна быть сделана правильно. А без неё в итоге предмет не соберётся. То есть в конечном итоге от меня зависит вся цепочка.

За тридцать лет отношение к профессии изменилось, стало проще, и пожалуй, гармоничнее.

Когда-то я думал: вот разработаю что-нибудь такое интересное, что привлечёт внимание Эрмитажа. Хранители увидят и скажут: надо пригласить этого человека что-нибудь для нас сделать. Мне казалось, что это такая вершина профессиональной карьеры.

А потом проходят годы. И однажды я осознаю, что нахожусь в Эрмитаже, в античных залах. Никаких пафосных мыслей у меня нет от слова «совсем».

При реставрации пола забили отверстие, куда входит гнездо дверного шпингалета. Шпингалет теперь не работает.

Меня вызвали.

Я стою там и думаю исключительно о том, как дырку расчистить и заставить дверь нормально закрываться.

И получается, я достиг своей вершины, а впереди все та же дорога и мне это нравится.