В реставрацию я пришел не сразу. После школы поступил в электромеханический техникум за компанию с друзьями, потом понял, что это не мое. Отслужил в армии, огляделся: а что же мое?

В детстве я рисовал, но просто рисовать мне было неинтересно, хотелось материализовать рисунок в объем. Нравилось работать с деревом. Был у меня какой-то маленький набор резцов, и я попробовал вырезать. Мне как-то попалась нэцкэ и я вырезал копию. Получилось очень хорошо, меня зацепило.

Я жил в Пушкине в окружении лучших образцов барочной архитектуры. Очень любил Екатерининский дворец, всю эту пластику, когда орнамент в интерьере живет, переходит из одной формы в другую. Это отношение к форме и любовь к русскому барокко, к Растрелли и Чувакинскому меня и привели в профессию.

После армии пошел учиться на реставратора. Причем меня привлекала не профессия реставратора, а хотел я овладеть вот именно этим мастерством барочной резьбы. Чему-то меня научили, но в целом учеба надежд не оправдала, и я еще пару лет потом занимался совсем другими проектами, содержал бар с друзьями и т. п.

Но однажды меня поймал мой преподаватель, Владимир Сергеевич Торбик, сейчас он заведующий кафедрой реставрации СПбГУ, и рекомендовал в фирму «Русская реставрация». Там все и началось.

Команда состояла не из профессиональных реставраторов, испорченных советскими структурами, а из ребят, которые занялись этим вот как я, по любви. Инженеры, физики-ядерщики… кого там только не было! Очень интересные люди. И сложилась у нас там не то чтобы «команда», а такое, знаешь, сообщество по интересам. Постоянно какие-то дни рождения, праздники, все под гитару.
У меня есть такая некая пытливость, и я очень быстро от них начал силы набираться. Проработал там до двухтысячного года.

Потом занимался частной практикой, реставрировал мебель, собирал вокруг себя ребят. А мастерская — это уже совсем другая задача. Ты должен не только сам что-то уметь, но и понимать, кто на что способен, кого куда поставить, как объяснить операцию, как проконтролировать, где человек начнет косячить и как его вовремя остановить.

Методика у меня была простая. Берешь человека, смотришь на его способности, ставишь на какой-то этап, объясняешь. Он начинает работать, а ты через двадцать минут подходишь и смотришь. Потом через полчаса, потом через час, потом через три. Так может продолжаться неделю. Потом на неделю его оставляешь, подходишь изредка, и через неделю опять — каждый час. Потому что сначала вроде все получается, но появляется какой-то нюанс, человек начинает сворачивать не туда, и если ты в этот момент его не поймал, все пойдет криво.

Когда человек уже вышел на плато, ты понимаешь: вот эту операцию он будет делать стабильно. Но до этого момента нужно вложить много контроля. На больших объемах это особенно важно.

И нужны три-четыре человека, которые могут принимать решения. Мне таких людей всегда не хватало как воздуха. Потому что когда все время сам принимаешь решения, от мелочей вроде «как держать инструмент» до ответственных вещей, ты находишься в постоянном стрессе и выгораешь.

И чем больше ты руководишь, тем меньше можешь сам спокойно работать руками. Резьба, например, требует полного погружения в задачу. Нужно, чтобы тебя никто не трогал, чтобы не было постоянных звонков, людей, вопросов. А когда ты руководишь, голова все время занята процессом. Поэтому совмещать тонкую ручную работу и руководство мастерской очень тяжело.

Кажется, что реставрация — это просто тонкая ручная работа: взял предмет, расчистил, подклеил, восстановил. На самом деле там сходятся великое множество самых разных вещей и понятий: материал, технология, люди, инженерия, деньги, сроки и еще куча решений, которые приходится принимать по месту.

Обычно со мной работает два-три мастера и до двадцати человек на операциях. Но чтобы этот конвейер запустился, ты можешь потратить неделю, две, месяц, и все это время находишься в напряжении.

Есть ребята светлые, быстрые, с головой, но таких трудно найти и еще сложнее удержать. В реставрации вообще тяжело удерживать людей. Рынок непостоянный: есть проект, ты набрал команду, обучил, они приобрели навык, а потом у тебя просадка на месяц, два, полгода. Кто-то уходит к конкурентам, кто-то вообще в другую сферу. И все по новой.

Людей держит не только зарплата. Я для себя понял, что важен смысл, командный дух, отношения внутри коллектива, отношение руководства. Человек может получать те же деньги или даже больше, но если ему неинтересно, если он не понимает, зачем он это делает, он уйдет. А если ему комфортно, если он чувствует себя частью дела, он может держаться даже в сложной ситуации.

Для меня реставрация — это и ремесло, и организация людей. Я владею профессией, знаю материал, технологию, конструкцию, но мастерская держится не только на моих руках. Она держится на людях, на правильно поставленных операциях, на контроле и на том, чтобы в работе оставался смысл.